Site hosted by Angelfire.com: Build your free website today!

Н.И. Ульянов

ЗАМОЛЧАННЫЙ МАРКС

Текст приводится по изданию Н.И. Ульянов, “Скрипты”, Эрмитаж, Michigan, 1981, стр. 119-148

В личности и в учении апостола коммунизма есть глава, про которую нельзя сказать, что ее скрывают.  Относящиеся к ней материалы опубликованы, но широкий читатель их не знает.  Если Капитал, “Коммунистифческий манифест”, “Анти-Дюринг” и прочие “богослужебные” книги выпускаются огромными тиражами и прямо-таки навязываются публике, то для ознакомления со статьями из “Новой Рейнской Газеты” надо обращаться к малораспространенным и редко встречающимся изданиям, вроде штутгартского “Aus dem literarischen Nachlass von K. Marx, F. Engels und F. Lassal”.  Так же трудно доступны письма, касающиеся темы, о которой собираемся говорить здесь.  Нужен особый исследовательский интерес, чтобы из нескольких томов “Briefwechsel”, изданных трудами Ф. Меринга, Бебеля, Каутского, Бернштейна, извлечь необходимые тексты.  Такой труд, конечно, не для массового читателя.  Последователи же Маркса и марксоведы отнюдь не ставят задачей облегчение знакомства с ними.  Если им и приходится порой касаться пикантного материала, они почти всегда сглаживают его одиозность, дают ему толкование, благоприятное для Маркса.  Даже Эдуард Бернштейн, “ревизионист”, первый посягнувший на культ непогрешимости учителя, старается оправдывать самые дикие его высказывания.

Только политические противники Маркса, вроде Джемса Гийома, давно отметили их “дикость”, но их одинокие голоса заглушены дружным хором марксистов.  Из русских “полумарксистов” едва ли не единственным, обратившим внимание на ересь вождей, был В.М. Чернов лидер партии эсеров.  В парижской газете “Жизнь” он напечатал в 1915 году серию статей, под псевдонимом Гарденина, которая появилась через год в Петрограде на страницах “Русского Богатства”, озаглавленная “Марксизм и славянство”, а летом 1917 года под тем же заглавием вышла в Петрограде отдельной брошюрой. В буре тех дней она вряд ли привлекла к себе внимание; с приходом же к власти большевиков, поднятая в ней тема попала в разряд запретных и пребывает таковой до сего дня.

Между тем, никогда за все 150 лет, протекших со дня рождения создателя “научного социализма” не было более удачного момента, чем сейчас, чтобы припомнить такие его высказывания, о которых ортодоксальные марксисты стараются не говорить, как о секретной болезни.  Именно сейчас, когда мировая революция делает ставку на национальные противоречия, когда ни “пролетариат”, ни “революционное крестьянство”, ни даже “трудящиеся” не фигурируют в революционном словаре, уступив место “народам”, “сегрегациям”, “расовым дискриминациям”, полезно открыть запечатанную книгу и посмотреть, что писал о “расах” тот, кто призывал пролетариев всех стран соединяться и кто считается создателем современного учения о политическом расширении национальной проблемы.  Говорю “считается”, потому что на самом деле это учение создано не им, а его эпигонами в эпоху II-го Интернационала.  Когда покойный Р.А. Абрамович лет 20 тому назад поместил в “Социалистическом Вестнике” три больших статьи с изложением социал-демократической точки зрения на национальный вопрос, там совсем не оказалось ссылок на основоположников марксизма.  Перечислялись труды Карла Реннера, Бруно Бауэра, Каутского, Медема, всех представителей так называемой австро-марксистской школы, но ни Маркса и Энгельса, ни лиц из ближайшего их окружения не упоминалось.  И это не случайно.  Между теоретиками II-го Интернационала и Марксом глубокая пропасть в воззрениях на национальный вопрос.

Чтобы не перечислять всех противоречий, коснемся знаменитого права наций на самоопределение, сделавшегося важнейшим лозунгом II Интернационала.  Его нет у Маркса.  Самое слово “самоопределение” берется часто в иронические кавычки.  Если он и требовал иногда свободы и независимого государственного существования для какого-нибудь народа (ирландцев, поляков, итальянцев), то не в силу права и справедливости, а по сугубо утилитарным соображениям.  Независимости Ирландии хотел не для самой Ирландии, а для ускорения государственного переворота в Англии.  Потребовал на международном конгрессе в Женеве (1866 г.) самоопределениянациональностей Российской Империи, но слышать не хотел о таком же самоопределении австрийских и турецких славян.  Скорейшая гибель и уничтожение вот что желал он этим наиболее угнетенным народам Европы.  Внимание же его к российским народам он откровенно объяснял намерением разрушить Империю.
Он никогда не понимал “самоценности” права на самоопределение.

В революционном 1848 году поднялись венгры и чехи.  Оба восстания имели одну и ту же цель – вырвать свою страну и народ из-под австрийской власти.  Но все симпатии Маркса-Энгельса принадлежали только одному из них – венгерскому; другое, чешское, упоминается не иначе, как с величайшей злобой, оно объявлено “реакционным” и чехам грозят за него местью.

Современному читателю трудно примирить такие высказывания с укоренившимся представлением о Марксе – глашатае интернационализма и руководителе 1-го Интренационала.  Исторические факты не дают ни малейшего права делать различия в природе венгерского и чешского восстаний.  Но Маркс не исходил из фактов.  Он руководствовался отвлеченной исторической доктриной.  В молодости оба они с Энгельсом были гегельянцами, и многое из гегелевского учения довлело над ними всю жизнь, особенно популярное в те времена деление народов на исторические и неисторические.

У Гегеля оно основывалось на идее саморазвития мирового духа, Маркс и Энгельс подвели под него свой собственный базис в виде учения об экономическом прогрессе.  Историческими народами были для них те, которые преуспевали в смысле материального процветания и на его основе создали крепкую государственность и культуру.  Они – носители прогресса, хозяева истории.  Им позволено устранять со своего пути народы отсталые, забирать их земли, богатства и самих уничтожать.  “Народы, никогда не имевшие собственной истории, подпавшие с момента достижения ими первой грубой ступени цивилизации под чужое господство, такие народы не имеют никакой жизнеспособности и никогда не достигнут никакой самостоятельности”.  Американцам не ставят в вину захват Техаса и Калифорнии, вырванных “из рук ленивых мексиканцев”.  Мексиканцы не знали, что с этими землями делать, а вот янки, за короткий срок, развили там кипучую деятельность, насадили промышленность, построили города, принесли цивилизацию на берега Тихого океана.  “Быть может, – пишет Маркс, – “независимость” некоторого числа испанских калифорнийцев и техасцев потерпела от этого; быть может, “справедливость” и другие моральные принципы были нарушены там и сям при этом случае, но что значат эти нарушения против таких всемирно-исторических фактов?” Надо ли говорить, что оправданием захвата Техаса и Калифорнии оправдывался и захват Египта, Конго, южной и северной Африки и все колониальные захваты времен Дизраэли, Жюля Ферри, Бисмарка, Бюлова, Леопольда II...Что сказал бы Маркс своим теперешним последователям, выбросившим лозунг “антиколониализма”?

В одной из корреспонденции в “Нью-Йорк Дэйли Трибюн” он описывал хозяйничанье англичан в Индии.  Ему прекрасно были известны их хищнические приемы, беспощадный грабеж, следствием чего были систематические голодовки и неслыханное по размерам вымирание индусов.  Но все прощается англичанам за их роль разрушителей патриархального хозяйственного уклада и быта туземцев, за внедрение в индусскую экономику капиталистических начал.  Он уподобляет это социальной революции.  “Совершая эту социальную революцию в Индостане, Англия, конечно, руководилась исключительно низменными интересами и действовала грубо, желая добиться своего.  Но дело не в этом.  Весь вопрос в следующем: может ли человечество выполнить свое назначение без коренной социальной революции в Азии?  Если оно этого не может, то Англия, каковы бы ни были ее преступления, при совершении этой революции, была лишь невольным орудием истории”.

Как примирить все это с социалистическим учением?

Автор “Капитала” вышел из положения гениально.  Он объявил неисторические народы реакционными – врагами прогресса и революции.  “Нет такой страны в Европе, которая не обладала бы в том или другом уголке обломками одной или нескольких народностей, представляющих остатки прежнего населения, затесненного и угнетенного тою народностью, которая стала потом носительницей исторического развития.  Эти остатки племен, безжалостно растоптанных ходом истории, как выражался где-то Гегель, становятся и остаются вплоть до их полного угасания или денационализации фанатическими приверженцами и слугами контрреволюции, так как уже все их существование представляет вообще протест против великой исторической революции”.  Напротив, история экономически и государственно сильных национальностей священна, как история избранных народов.

В Австрии существуют, по мнению Маркса, только три таких носителя прогресса, принимавших деятельное участие в истории и сохранивших свою жизнеспособность, это – немцы, венгры и поляки.  И потому они революционны.  “Миссия всех других крупных и мелких племен заключается, прежде всего, в том, чтобы погибнуть в революционной мировой буре.  И потому-то они теперь контрреволюционны”...  “Все эти маленькие тупо-упрямые (stierkoepfigen) национальности будут сброшены, устранены революцией с исторической дороги”.

Нет нужды распространятся о том, как звучат подобные речи для современного уха, воспитанного на идее национальной терпимости и на осуждении расовой ненависти.  Но нельзя не удивляться, что это изуверство, вот уже сто лет, не встречает слова осуждения со стороны последователей коммунистического пророка и не наложило на ореол его святости ни малейшего пятна.  И это в то время, когда его именем разрушаются колониальные империи и создаются государства среди людоедских племен.

Сколько раз, и в статьях, и в переписке Маркса-Энгельса мы встречаемся с утверждением, будто реакционность славян объясняется не одним их участием как солдат в подавлении немецких и венгерских восстаний; она им присуща “от природы”.  Славяне и тысячу лет тому назад были контрреволюционны, подобно тому как немцы и мадьяры были революционерами еще при Карлах Великих, при Фридрихах Барбароссах.  Энгельс так и говорит: “В Австрии, за исключением Польши и Италии, немцы и мадьяры в 1848 году, как и вообще в продолжение последнего тысячелетия, взяли историческую инициативу в свои руки.  Они – представители революции.  Южные славяне, уже тысячу лет тому назад взятые на буксир немцами и мадьярами, только для того поднялись в 1848 году на борьбу за восстановление своей национальнойнезависимости, чтобы тем самым одновременно подавить немецко-венгерскую революцию.  Они – представители контрреволюции”.  Их с одинаковым возмущением упрекали в двух взаимно исключающих друг друга грехах: в том, что они стоят не за революцию, а за Габсбургов, и в том, что устраивают восстания против Австрийской империи.  Читателям так и не объясняют, каким образом можно соединить верность Габсбургам со стремлением выйти из-под их власти.  Не объясняют и другое: почему венгры, захотевшие отделиться от Австрии, сохранили репутацию революционеров, а славяне за такое же точно намерение предаются анафеме.  С ними обещают свести счеты после революции.  “Кровавой местью отплатят славянским варварам, – грозит Энгельс, имея в виду победу революционной стихии, – всеобщая война, которая тогда вспыхнет, рассеет этот славянский Зондербунд и сотрет с лица земли даже имя этих упрямых маленьких наций”.

Когда Чернов-Гарденин в 1915 году с возмущением говорил об идее деления народов на революционные и контрреволюционные, Ленин горячо вступился за своего учителя.  “Мы, марксисты, всегда стояли и стоим за революционную войну против контрреволюционных народов.  Например, если социализм победит в Америке или в Европе в 1920 году, а Япония с Китаем, допустим, двинут тогда против нас, сначала хотя бы дипломатически, своих Бисмарков, мы будем за наступательную революционную войну с ними”.

Правда, по Ленину, Китай и Япония контрреволюционны лишь в том случае, если двинут своих Бисмарков; по Марксу же, они будут контрреволюционны и в том случае, если не двинут их.

Англичане беспощадно подавляли все ирландские восстания, пруссаки подавили дрезденское восстание, австрийцы задушили освободительные восстания чехов, итальянцев, венгров, тем не менее, ни англичане, ни обожаемые немцы не отнесены к нациям реакционным.  Маркс-Энгельс могли поругивать Виндишгреца, Радецкого, но состоявших под их командой немцев ни в одном контрреволюционном грехе не заподозрили.  Чехи же, хотя и подняли восстание и героически сражались на баррикадах, – реакционны.  Реакционны как раз потому, что восстали, ибо восстали против немцев – избранного революционного народа.  В те самые дни, когда на улицах Праги лилась кровь, оба друга писали в “Новой Рейнской Газете”, что хотя им по-человечески и жаль чехов, но победят они или потерпят поражение, их национальная гибель, во всяком случае, неизбежна”.  По их словам, в той великой борьбе между реакционным Востоком и революционным Западом Европы, что должна разразиться всего, может быть, через несколько недель, восстание чехов против немцев ставит их на сторону русских на сторону деспотизма против революции.  “Но революция победит, – угрожали они, – и чехи окажутся первыми жертвами угнетения с ее стороны”.  Чехам, таким образом, нет спасения: если их не добьет и не достреляет князь Виндишгрец, то добьет и достреляет Карл Маркс на другой день после победы революции.  Они обязаны исчезнуть как национальность, потому что имели несчастье попасть в разряд народов “неисторических” [*].

[*] Bertram D. Wolfe в своем труде “Le marksisme une doctrine centenaire” пишет:

«О славянской сволочи (Lumpengesindel) Маркс писал уже в своей статье, подводившей итоги революционного 1848 года.  Немного позже, в феврале 1849 года, ту же тему развил Энгельс, заявляя, что судьба западных славянских народов – “дело уже конченное”.  “Их завоевание совершилось в интересах цивилизации...  Разве же это было “преступление” со стороны немцев и венгров, что они объединили в великой империи эти бессильные, расслабленные, мелкие народишки (Nationchen) и позволили им участвовать в историческом развитии, которое иначе... осталось бы им чуждым?!”»

 

*   *   *

Марксу не принято приписывать националистических страстей.  Даже Чернов, квалифицировавший образ его мыслей как шовинизм, дал этому шовинизму эпитет “революционный”, что в достаточной степени бессмысленно, так как шовинизм категория национальная и в другой план непереносима.  Но как объяснить несомненную и ярко выраженную неприязнь к целому ряду народов? Допустим, что авторы “Коммунистического Манифеста”, в самом деле, ничем кроме социализма не горели, это не спасает их от упрека.  Горение на манер вышеописанного не делает чести ни им, ни социализму.  Неужели надо предположить не “революционный”, а самый настоящий шовинизм? В таком случае, чьим шовинистом мог быть Маркс? Еврейским, поскольку он еврей?  Но он и о евреях писал столь неласково, что существуют печатные работы, обвиняющие его в антисемитизме.  Значит, немецким?  Как ни странно звучит сейчас такой вопрос, отбросить его не так просто: то, что почти не встречается в наши дни, было сравнительно частым явлением во дни Маркса.  Стоит вспомнить Дизраэли – вдохновителя английского джингоизма.  В той же Германии до самого прихода Гитлера было не мало евреев, называвших себя немцами иудейского вероисповедания.  А Маркс, несмотря на большое количество предков-раввинов, не принадлежал к иудейству.  Уже отец его был протестант; сам же он, хоть и сделался в юношеском возрасте атеистом, воспитан с детства в протестантизме, а мать и старшая сестра Софи являли типы настоящих протестантских фанатичек.  Все это – не в пользу его еврейства.  Если прибавить женитьбу на Женни фон Вестфален и постоянное вращение в немецких кругах и семьях, то не трудно понять его германизацию.  К тому же, как это рисует в своей книге Б. Николаевский, нигде, может быть, не существовало более удачных условий для ассимиляции евреев, чем в Германии.  Особенно ухаживали за интеллигенцией.  На Маркса, как на в высшей степени одаренного человека, не могла не оказать влияния и культура страны, особенно великая немецкая философия.  Едва ли не Гегель, чьим поклонником он был в молодости, привел его к германизму.  Ведь конечным пунктом всемирного развития и наивысшим воплощением мирового духа, по Гегелю, было прусское государство Фридриха-Вильгельма III.  Раз сам мировой дух был пруссаком, то почему бы не идти по его стопам Карлу Марксу?  От еврейства он мог усвоить темперамент, психический склад, но по умонастроению был совершенным немцем.  После войны 1870 года, когда в “Интернационале” его пангерманизм стал вызывать толки, он с гордостью отвечал – да, я немец и хороший немец (von Haus aus ein Deutscher).

Что марксизм вылупился из немецкого гегельянства, это знают все, но что “революционная нетерпимость” Маркса родилась из немецкой национальной нетерпимости и высокомерия, этого знать не хочет ни один марксист.  Гегель был, по-видимому, главным виновником того, что немецкий народ, для Маркса, имел все права на первенство.  Достаточно беглого просмотра его сочинений и переписки, чтобы заметить особый тон всякий раз, когда речь заходит о немцах.  Это ничего, что он и Энгельс частенько поругивают Бисмарка, Фридриха-Вильгельма, Вильгельма I, прусских юнкеров.  Однажды они похвастались тем, что неоднократно выступали против всяких проявлений национальной ограниченности немцев, но тут же оговорились: “В отличие от некоторых других лиц, мы не ругали все немецкое зря и с чужих слов”.  Критика была семейная.  Но во всех высказываниях, касавшихся общего взгляда на германский мир, у них неизменно звучали фанфары.  Они ведь родились и выросли в эпоху шумного превознесения германского гения и сознания превосходства всего германского.  Порой они давали образцы настоящего юнкерского патриотизма, как это было во время франко-прусской войны 1870 года.  Победы пруссаков они называли в своей интимной переписке “нашими блестящими победами”.  Тут они не далеко ушли от Лассаля, мечтавшего “дожить до времени, когда турецкое наследство достанется Германии и когда немецкие полки солдат или работников будут стоять на Босфоре”.

Но патриотизм Маркса сказался в специальной области.  Его национальная гордость состояла в том, чтобы не где-нибудь, а именно в Германии восторжествовало то дело, которому он посвятил жизнь.  Честь открытия новой эры в истории должна принадлежать умнейшей и образованнейшей стране, породившей его – Маркса.  В первое же десятилетие своей политической деятельности он до такой степени выявил эту тенденцию, что один из наблюдательных испанских парламентариев, Донозо Кортез, в 1850 году заметил: “У социализма существуют три великие арены: во Франции находятся ученики и только ученики, в Италии – исполнители чужих преступных замыслов и только исполнители; в Германии же – жрецы и учители”.  Ex Germaniae lux!  Статьи Маркса-Энгельса в “Новой Рейнской Газете” свидетельствуют, что для этих людей все совершившееся в 1848 году в Европе вершится вокруг одного стержня, одного имени, и это имя – Германия.  Ожидая решающих для Европы событий, они и в мыслях не держат, будто разыграются они где-то во Франции, Англии, в любой другой развитой промышленной стране.  Где бы они ни начались, главной ареной будет Германия и триумфальный парад победных революционных армий состоится не в Париже и Лондоне, а в Берлине.  Позднее, когда образовался Интернационал и Маркс добился в нем руководящей роли, всякие сомнения в великом провиденциальном назначении Германии отпали.

Ради этих национальных страстей он уже в 1848 году пошел на компромисс со своей теоретической совестью.  Объявив немцев, в противоположность славянам, народом революционным, он погрешил против собственной теории прогресса, согласно которой никакая страна не может мечтать о революции, не имея к тому предпосылок в виде развитой промышленности и особого “радикального класса, связанного радикальными целями” – пролетариата.  Его еще не было тогда в Германии, Энгельс в письме Вейдемейеру от 12 апреля 1853 года с грустью писал, что “в такой отсталой стране, как Германия, в которой имеется передовая партия, втянутая в передовую революцию, вместе с такой передовой страной, как Франция”, – эта партия оказывается в трагическом положении.  В случае серьезного конфликта, она не имеет шансов очутиться у власти, как это полагалось бы; стремление к власти для нее было бы преждевременным по причине общей отсталости страны и немногочисленности пролетариата.  Маркс настойчиво вменял в обязанность Германии – создание собственного пролетариата.  В 1865 году он жаловался Энгельсу на невозможность “далеко уехать” по пути революции на немногочисленном немецком рабочем классе.
Значит, по сравнению с англичанами и французами, немцы имели столько же прав на звание передового революционного народа, сколько и презираемые Марксом “неисторические” славянские народы.  Но славян он заклинает сгинуть с лица земли, а немцев всячески выводит в люди.  Придумывает для них любопытный прием: “В Германии все дело будет зависеть от возможности поддержать пролетарскую революцию каким-либо вторым изданием крестьянской войны”.  На простом языке это значит: если пролетариат в Германии слаб и ничтожен, так это ничего – сделаем пролетарскую революцию крестьянскими руками; если наша передовая партия висит в воздухе, не имея социального базиса, – не важно! – лишь бы добраться до власти.  Подхватывая тему захвата власти, Энгельс предлагает уже заранее подготовить в нашей партийной литературе историческое оправдание нашей партии на тот случай, если это действительно произойдет”.

Не звучит ли в этих рассуждениях что-то до ужаса нам знакомое? Не ленинская ли это постановка вопроса о пролетарской революции в России, где не обязательны ни развитая индустрия, ни многочисленный пролетариат, но обязательна и необходима “передовая партия” для совершения переворота любыми средствами? В 1848 году в Германии и в 1917 году в России революция готовилась не по марксистской теории, а вопреки ей.

Германия до самой смерти Маркса оставалась наименее индустриальной из всех великих стран Запада, но, невзирая на это, Маркс считал ее очагом прогресса и гегемоном пролетарского международного движения.  Вся деятельность его направлена была на перенесение центра этого движения в Германию.

Сохранилось замечательное письмо его Энгельсу от 20 июля 1870 года – перед самым началом франко-прусской войны.  Пересылая своему другу выпуск “Reveil” со статьей старика Делеклюза, будущего героя Парижской Коммуны, Маркс рвет и мечет по поводу одной фразы в этой статье: “Франция единственная страна идей”.  “Это чистейший шовинизм! – восклицает он.  – Французов надо вздуть (die Franzosen brauchen Pruegel)Если пруссаки победят, то централизация государственной мощи будет использована для централизации германского рабочего класса.  Кроме того, преобладание немцев перенесет центр тяжести европейского рабочего движения из Франции в Германию.  Достаточно сравнить движение в этих двух странах с 1866 года до настоящего времени, чтобы видеть, что германский рабочий класс выше французского, как с точки зрения теоретической, так и организационно.  Преобладание на мировой арене немецкого пролетариата над французским будет в то же время преобладанием нашей теории над теорией Прудона”.

В этой “нешовинистической” тираде, что ни слово, то смертный приговор революционно-интернационалистической репутации Маркса.  До более тесной зависимости германский социал-демократии от успехов германского оружия не доходил и Лассаль, пытавшийся одно время заключить союз социализма с пруссачеством.  Надобно знать негодование Маркса, с которым он отнесся к попытке Лассаля договориться с Бисмарком, чтобы в полной мере оценить приведенный здесь отрывок его письма.  Напустить Мольтке и Бисмарка на французов, возомнивших себя носителями революционной идеи, выколотить из них такое высокомерие и под пушками заставить признать превосходство марксизма над прудонизмом – это ли не образ мыслей, достойный руковоидтеля “Международного Товарищества Рабочих”!  Таков он был и во время войны.  Соблюдая социал-демократическое лицо в воззваниях Генерального совета Интернационала, он, в частной переписке, – совершенный пруссак.  “Французов надо вздуть!”.  Он и Энгельс решительно одергивают простака Либкнехта, когда тот честно, по социал-демократическому уставу, вздумал обличать свое правительство и чинить неприятности Бисмарку.  В одном письме Энгельс протестует против того, чтобы “какая-либо немецкая политическая партия проповедовала на манер Вильгельма (Либкнехта) полную обструкцию и выдвигала всякого рода побочные соображения взамен главного”.  Главное – конечно – победа над Францией.  Так явствует из этого и из других писем.  Энгельс в восторге от мощного патриотического подъема всех слоев немецкого населения, единодушно поддерживающего свое правительство, и освящает этот порыв как здоровое национальное чувство, потому что Германия, по его мнению, боролась за свое национальное существование.  Французы же – отпетые шовинисты, как буржуа, так и пролетарии, как бонапартисты, так и социалисты; “до тех пор, пока этому шовинизму не будет нанесен удар, и крепкий удар, мир между Германией и Францией невозможен”.  “Я думаю, – заявляет он, – что наши (т.  е.  немецкие социал-демократы – Н.  У.) могут примкнуть к национальному движению”.  Маркс вторит ему: “Война сделалась национальной”.  Он вполне разделяет восторг Энгельса по поводу первых побед пруссаков, и фраза в письме его друга – “Это мы выиграли первую серьезную битву” не встречает с его стороны никакой отповеди.  Напротив, случай с Кугельманом позволил проявиться его пруссачеству с не меньшей откровенностью.  Дело в том, что в воззвании Генерального совета Интернационала, редактированном Марксом, было сказано, что хотя эта война со стороны немцев носит оборонительный характер, но лишьдо тех пор, пока германский рабочий класс не почувствует, что она из защиты превращается в нападение.  Теперь, после блестящих успехов пруссаков, Кугельман решил, что такой переход от защиты к нападению совершился.  Маркс строго отчитал Кугельмана, заявив, что вторжение немцев во Францию – чисто оборонительный акт, не имеющий ничего общего с агрессией.  Кугельману, при всей его дружественности к Марксу, пришлось признатья, что он ничего больше не понимает в гегельяно-марксистской диалектике.

Но вот, Наполеон III взят в плен, низложен, и в Париже объявлена республика.  Немецкая социал-демократия в речах и воззваниях восторженно ее приветствует.  Не могли не принять в этом участия и оба друга.  Стоило, однако, французской секции Интренационала обратиться к немецкому народу с призывом прекратить братоубийственную войну и вывести войска из пределов Франции, как в переписке двух Аяксов начинает звучать прежняя нота.  “Прокламация парижского Интернационала, – по словам Энгельса, – определенно свидетельствует о том, что эти люди вполне во власти фразы.  Эти субъекты, поддерживающие Баденэ (Наполеона III) 20 лет, и шесть месяцев тому назад не сумевшие помешать ему получить шесть миллионов голосов против полутора миллионов и которых они бессмысленно и без всякого повода возбуждали против Германии, – эти люди вообразили теперь, когда победоносные немцы подарили им республику (и какую!), будто Германия должна немедленно оставить священную землю Франции, иначе – война до конца! Это старинное увлечение: превосходство Франции, неприкосновенность ее почвы, освященной 1793 годом, которое с некоторых пор служит средством прикрывать все французские свинства святостью слова республика”.  Неделю спустя после этого письма, у Энгельса звучит нота сожаления, что французов не удалось вздуть так, как это бы хотелось ему.  “Продолжающаяся война начинает принимать неприятный оборот.  Французы еще недостаточно побиты (die Franzosen haben noch nicht Pruegel genug), но с другой стороны Германия слишком уж торжествует”.

Будь все приведенное здесь сказано обычным немецким патриотом, оно не представляло бы ни малейшего интереса, но в устах проповедников единения человечества (или хотя бы только пролетариата), апостолов братства народов, борцов против национальной ограниченности – это образец редкого лицемерия.  Прорвавшийся у них матерый германизм не остался незамеченным.  Не одни французы, но социалисты многих стран возмущены были Марксом как руководителем той части Интернационала, что избрала в качестве своей штаб-квартиры крошечный городок Брауншвейг.  Сразу же после войны началось против него восстание романских секций Интернационала.  В марксоведческой литературе оно расценивается как борьба двух идейных течений, как борьба бакунизма с марксизмом, но немарксистские авторы освещают это совсем иначе.  Сам Бакунин, на страницах брюссельской газеты “Liberté”, представляет смысл событий в Интернационале в виде реакции на пангерманистскую социалистическую мечту, родившуюся в голове Маркса и означавшую германское всемогущество, сначала интеллектуальное и моральное, а потом материальное.  То же самое утверждал Джемс Гийом.  Кропоткин рассматривал борьбу бакунистов с марксистами как “конфликт между латинским и германским духом”.  Позднейшие исследователи, не принимавшие участия в борьбе и не связанные ни с одним из антагонистов, усматривали корень распри не в столкновении социалистических доктрин, а в национальных страстях и противоречиях.  На социалистические доктрины и учения у Маркса существовал такой же взгляд, как и на “неисторические” народы.  Все они должны исчезнуть, уступив место его, Маркса, гениальному открытию.  Между тем, стоявшая на нем печать “made in Germany” слишком ясно бросалась в глаза современникам.

Недовольны были и тем, что Интернационал, фундамент которого заложен был не социалистами, а рабочими, первоначально носивший характер цехового пролетарского содружества, превращен был Марксом в заговорщицкую организацию.  Пробравшись к руководству и получив возможность оказывать влияние на дела Международного Товарищества Рабочих, Маркс проявил абсолютную политическую нетерпимость.  Он не только начал учить уму-разуму французов, англичан, швейцарцев, но и пускать в ход грубые способы давления, вовлекать их в ненужные и несимпатичные им политические акции, а всех сопротивляющихся поносить и обличать их “оппортунистические”, “мелкобуржуазные”, “мещанские” заблуждения.  Гибель 1-го, так же, как распад II-го Интернационала совершились на почве национальных противоречий.

*   *   *

Но вернемся к самой яркой, к самой расистской теме высказываний Маркса-Энгельса о славянах.  Ни о ком не отзывались они с большей ненавистью и презрением.  Славяне не только варвары, не только “неисторические” народы, но – величайшие носители реакции в Европе.  По словам Энгельса, они – “особенные враги демократии”, главные орудия подавления всех революций.  Это ничего, что выступали они простыми подневольными солдатами в армиях Елачича, Паскевича, Радецкого, Виндишгреца; ответственность за подавление венгерского, венского и итальянского восстаний возлагается не на этих генералов и не на имперское габсбургское правительство, а на бессловесных хорватов, словенцев, русских.  У Радецкого добрая половина армии состояла из немцев, но помянуты ли они хоть одним худым словом? Контрреволюционный дух исходил, оказывается, не от них и не от генералов, а от солдат славянского происхождения.  Мало того, в тех случаях, когда душителями чьей-либо революции откровенно выступали немцы, наши друзья призывали не верить этому.  “До сих пор, – пишет Энгельс, – всегда говорилось, что немцы были ландскнехтами деспотизма в Европе.  Мы отнюдь не намерены отрицать позорную роль немцев в позорных войнах 1792-1815 годов против Французской революции, в угнетении Италии после 1815 г. и Польши после 1772 г.  Но кто стоял за спиной немцев, кто пользовался ими в качестве своих наемников или авангарда? Англия и Россия.  Ведь русские и поныне еще похваляются тем, что они своими бесчисленными войсками решили падение Наполеона, и это, конечно, в значительной степени правильно.  Во всяком случае, не подлежит сомнению, что среди тех армий, которые своими превосходящими силами оттеснили Наполеона от Одера до Парижа, три четверти составляли русские или австрийские славяне.  А угнетение немцами итальянцев и поляков! При разделе Польши конкурировали мужду собою одно славнское и одно полуславянское государство”.  Австрия у Маркса и Энгельса часто обозначается как полуславянская держава, а кое-где говорится, что она и управляется славянами.  Есть в одной статье совершенно исключительное место, трактующее хорватов вершителями судеб и гегемонами Австрийской Империи.  Описывая движение правительственных войск в 1849 году, окруживших со всех сторон Венгрию, Энгельс трактует это так, будто не габсбургское правительство, не австрийские генералы, а хорваты, которым “дана в помощь сильная австрийская армия со всеми ресурсами”, руководят войной.

Писать комментарий к этой строке вряд ли нужно.

Вообще статьи в “Новой Рейнской газете”, да и большинство обзоров текущей политики двух друзей представляют такую бездну безответственных обобщений и выводов, личных, партийных и национальных пристрастий и самого простого невежества, что хочется внимательно посмотреть в лицо тем, которые до сих пор видят в этом образцы “научного социализма”.

*   *   *

Напрасно, однако, думать, будто славян считают врагами демократии только за их службу в австрийской армии и за участие в карательных экспедициях.  Эта вина – так себе, небольшая; главная причина – в их стремлении к национальной независимости.  Бакунинское “Воззвание к славянам” вызвало пароксизм бешенства у обоих авторов “Коммунистического Манифеста”.  Не довольствуясь ссылками на объективную невозможность независимых славянских государств, не располагающих для этого ни географическими условиями, ни экономическими ресурсами, они усматривают главное зло в ущербе, который будет нанесен немцам.  “Поистине положение немцев и мадьяр было бы весьма приятным, – писал Энгельс, – если бы австрийским славянам помогли добиться своих так называемых “прав”! Между Силезией и Австрией вклинилось бы независимое богемо-моравское государство; Австрия и Штирия были бы отрезаны “южнославянской республикой” от своего естественного выхода к Адриатическому и Средиземному морям; восточная часть Германии была бы искромсана, как обглоданный крысами хлеб! И все это в благодарностьза то, что немцы дали себе труд цивилизовать упрямых чехов и словенцев, ввести у них торговлю и промышленность, более или менее сносное земледелие и культуру!” С негодованием цитируются те места из “Воззвания к славянам”, где говорится о “проклятой немецкой политике, которая думала только о вашей гибели, которая веками держала вас в рабстве”, о “мадьярах, ярых врагах нашей расы, едва насчитывающих четыре миллиона человек, похваляющихся, что возложили свое ярмо на восемь миллонов славян”.  Энгельс пышет возмущением: как! Упрекать немцев и мадьяр за их великую цивилизаторскую миссию? Ведь без них бы австрийские славяне остались глубокими варварами.  Да и самое слово “угнетение” вовсе не подходит для выражения характера взаимоотношений немцев со славянами.  Слово это Энгельс берет в кавычки.  “Славяне угнетались немцами не больше, чем сама масса немецкого населения”.  Что же до насильственной германизации, так ее попросту не было.  “Немецкая промышленность, немецкая торговля и немецкая культура сами собой ввели в стране немецкий язык”.  Насильственную германизацию он признает только в отношении полабских славян, но считает, что их завоевание было в интересах цивилизации.  Энгельс бесконечно благодарен средневековым Генрихам Львам и Альбрехтам Медведям, приобщившим железным мечом славян к германской культуре.  С высот просвещенного девятнадцатого века, централизовавшего все, что еще не было централизовано, он поет дифирамбы подвигам старинных завоевателей.  Централизация – это прогресс.  “И вот теперь являются панслависты и требуют, чтобы мы уничтожили централизацию, которая навязывается этим славянам всеми их материальными интересами! Словом, оказывается, что эти “преступления” немцев и мадьяр против упомянутых славян принадлежат к самым лучшим и заслуживающим признания деяниям, которыми только могут похвалиться в своей истории наш и венгерский народы”.

Во второй половине XIX века вышло трехтомное историко-географическое исследование чешского ученого Первольфа, посвященное кровавой эпопее захвата и ассимиляции немцами славянских земель.  С приходом к власти Гитлера эта книга стала предметом особенной ненависти немцев.  Их возражения на этот труд поражают сходством с только что приведенными строками Энгельса.  В ответ на призыв Бакунина “бороться не на жизнь, а на смерть, пока, наконец, славянство не станет великим, свободным и независимым”, Маркс и Энгельс писали: “если революционный панславизм принимает эти слова всерьез и будет отрекаться от революции всюду, где дело коснется фантастической славянской национальности, то и мы будем знать, что нам делать.  Тогда “беспощадная борьба не на жизнь, а на смерть” со славянством, предающим революцию на уничтожение и беспощадный терроризм”.  Напрасно оба друга спешат добавить, будто провозглашаемая ими борьба будет не в интересах Германии, а в интересах революции; ничем другим кроме старинной расовой ненависти язык этот не мог быть продиктован.  На нем говорила вся Германия с каролингских времен и говорит по сей день.  Ненависть к славянству – отличительная черта немецкой государственности и немецкого духа.  “Я ненавижу славян.  Я знаю, что это нехорошо, нельзя ненавидеть кого бы то ни было, но я ничего не могу поделать с собой”, – признавался Вильгельм II.  Не обладая честностью Вильгельма, Маркс и Энгельс вуалировали свой, поистине, нацистский шовинизм соображениями “революционной стратегии”.  Но они дали слишком много доказательств того, что не в революции и не в стратегии тут дело.  Для людей, объявивших классовую борьбу движущей силой истории, по меньшей мере непоследовательно подменять ее борьбой между нациями.  Сущим лицемерием была фраза в “Учредительном манифесте” Интернационала, призывавшая добиваться того, чтобы “простые законы нравственности и справедливости, которыми должны руководствоваться в своих взаимоотношениях частные лица, стали господствующими нормами и в международных отношениях.  Писал это тот редактор “Новой Рейнской газеты”, который в 1849 году печатал в ней свои прогнозы о скором наступлении мировой революционной войны, долженствующей стереть с лица земли “не только реакционные классы и династии, но и целые реакционные народы.  И это тоже будет прогрессом”.

*   *   *

Напрасной была бы попытка представить эти настроения как временные или как заблуждение молодости.  Они сопровождали Маркса до могилы.  В 1877-78 годах, во время Балканской войны, когда турки начали беспощадную резню болгар и когда даже “колониалист” Гладстон выпустил книгу с протестом против таких зверств, Маркс, живший в то время в Лондоне, объявил Гладстона русским агентом, а турецкие зверства – русской выдумкой.  Друг его и оруженосец Вильгельм Либкнехт, в Германии, цинично заявил, что брожение на Балканах ничего общего с освободительной борьбой не имеет; он, Либкнехт, не знает славян, стремящихся к свободе.  Этот господин выпустил книгу – “Zur orientalischen Frager oder: soll Europa kasakisch werden? Mahnwort an das deutesche Volk”, – где развивал обычный марксистский взгляд на славян как на удобрение истории и на оплот русского деспотизма.  Он сожалел, что Австрия, в результате политики Бисмарка, исключена из Германии.  Вследствие этого “прорван вал, который шел через славянский мир от Балтийского моря до Адриатики” и теперь “Австрия предана почти беспомощной славянскому наводнению”.  Вся германская социал-демократия, марксистская и немарксистская, отличалась такими же настроениями.  Признавал же Лассаль славян “за расы, которые имеют одно право: быть ассимилированными великими культурными нациями”.

От современников не укрылась такая славянофобия.

Есть ограниченные умы и узкие народные ненависти, которых убедить я не берусь, – писал Герцен в 1859 году, – они ненавидят, не рассуждая.  Возьмите, чтобы не говорить о своих (Герцен пишет поляку), статьи немецких демократов, кичащихся своим космополитизмом, и вглядитесь в их злую ненависть ко всему русскому, ко всему славянскому... Если б эта ненависть была сопряжена с каким-нибудь желанием, чтобы Россия, Польша были свободны, порвали бы свои цепи, я бы понял это.  Совсем не то.  Так, как средневековые люди, ненавидя евреев, не хотели вовсе их совершенствования, так всякий успех наш в гражданственности только удваивает ненависть этих ограниченных, заклепанных умов”.

Но все-таки, была одна славянская страна, не только не ввергнутая марксистами в Тартар, вместе с “неисторическими” народами, но вознесенная в революционное лоно Авраамово.  Это Польша.  Постоянно подчеркивалось: Польша – это не то, что прочие славяне, это гордый лебедь революции среди гадких утят славянства.  Маркс и Энгельс в 1848 году были самыми горячими ее поклонниками.  Либерально-революционная ее репутация сложилась еще до них: особенно утвердилась она после 1831 года.  Причина, по которой Европа так возлюбила Польшу, лучше всего видна из манифеста польского “Демократического общества” 1836 года:

Польша в прошлом всегда защищала Запад от варварских вторжений татар, турок и москалей.  Польша погибла потому, что когда на Западе освободительная человеческая мысль объявила войну старому порядку, на защиту которого ополчился русский деспотизм, Польша, исполняя свою историческую миссию, вступила в борьбу с этой силой, но была побеждена.  Спасение Европы было отложено.  Отсюда вытекал тот вывод, что дело спасения Польши есть дело спасения не одной только Польши, но всего человечества”.

Из этой декларации видно, что сами поляки “историческую миссию” свою усматривали в сторожевой роли на Востоке.  Турецко-татарская опасность миновала, значит, спасать Европу приходилось от москалей.  За эту роль извечного врага России Европа и ценила Польшу.  Больше всех ценили авторы “Коммунистического Манифеста”.  Энгельс, в неоднократно цитированной статье в “Новой Рейнской газете”, писал в 1849 году, что ненависть к русским была поныне и останется у немцев их первою революционною страстью”.  Поляки были им милы, прежде всего, как враги России, а вовсе не за то, что они слыли прирожденными революционерами.  Обывательская и политическая Европа, разбиравшаяся в польском вопросе столько же, сколько в русском, – понятия не имела о шляхетском характере польских восстаний, целью которых было национальное освобождение, и только.  Руководители этих восстаний готовы были приветствовать революцию в любой стране, за исключением своей собственной.  Подвиги их на парижских баррикадах и в армии Гарибальди были выслуживанием перед революцией с целью воспользоваться ее милостью для восстановления Польши.  Только немногие, вроде Прудона, порицавшего Герцена за альянс с поляками, понимали это.  Но понимали ли Маркс и Энгельс? Знали ли, что Польшу можно любить и ценить за что угодно, только не за революционность? Безусловно знали.

В письмах к Энгельсу от 2 декабря 1856 года Маркс рассказывает эпизод из истории 1794 года, когда “Комитет общественного спасения” подверг сомнению революционность поляков и отказал им в содействии.  Он вызвал к себе уполномоченного польских повстанцев и задал этому “гражданину” несколько вопросов: “Как объяснить, что ваш Костюшко, народный диктатор, терпит рядом с собой короля, который к тому же, как это Костюшко должно быть известно, посажен на трон Россией? Как объяснить, что ваш диктатор не осмеливается произвести массовую мобилизацию крестьян из страха перед аристократами, которые не желают поступаться “рабочими руками”? Как объяснить, что его прокламации теряют свою революционную окраску по мере его удаления от Кракова? Как объяснить, что он немедленно покарал виселицами народное восстание в Варшаве?..  Отвечайте!”.  Польскому “гражданину” пришлось молчать.

Дальше увидим, что оба друга прекрасно разбирались во внутренних социально-политических делах Польши, знали, что в роли революционеров выступали крепостники-помещики, не стремившиеся к соцальному освобождению.  Но презирая польских патриотов, они постоянно поддерживали идею восстановления Польши, преимущественно Царства Польского, то есть русской ее части, умалчивая о Познани, а потом и откровенно признавая ее не подлежащей освобождению.  Государственное восстановление Польши прокламировалось не для блага польского народа, а как средство разрушения Российской империи.

Никто никогда не говорил о России с такой проникновенной ненавистью, как Маркс; разве что его русские ученики, считавшие эту ненависть одной из самых святых и правых.  “Оплот мировой реакции”, “угроза свободному человечеству”, “единственная причина существования милитаризма в Европе”, “последний резерв и становой хребет объединенного деспотизма в Европе” – вот излюбленные его выражения.  Список причин, по которым он возненавидел нашу страну, столь велик, что занял бы несколько страниц, но весь он сводится к обвинению России в тиранической политике по отношению к Германии.  Россия, будто бы, стояла всегда на страже германской раздробленности; еще на Венском конгрессе узаконила разделение Германии на 36 мелких государств, и в дальнейшем всякое самостоятельное изменение государственного строя ей было запрещено Николаем I.  Россия виновата в восстановлении крепостного права в Германии после гибели Наполеона.  Россия заставила Пруссию подчиниться Австрии.  Пруссия превращена была в русского вассала и прикована к России.  Встречаются строки совершенно бесподобные: “Россия приказывала Пруссии и Австрии оставаться абсолютными монархиями – Пруссия и Австрия должны были повиноваться”.  Курьезность и противоречивость обвинений, видимо, не замечались Марксом.  То он упрекает Россию, что она выдала Германию с головой Наполеону, то винит в победе над Наполеоном, вследствие которой Германия лишилась свобод, принесенных ей этим завоевателем.  То он возмущается, что Россия подчинила Пруссию Австрии, то, наоборот, негодует, что Австрия отброшена Пруссией от всей Германии при поддержке России.  Смешно подходить к этому маниакальному бреду с реальной исторической оценкой и критикой.  Приведенный букет высказываний интересен как психологический документ.  Россия должна провалиться в Тартар, либо быть раздроблена на множество осколков путем самоопределения ее национальностей.  Против нее надо поднять европейскую войну, либо, если это не выйдет, – отгородить ее от Европы независимым польским государством.  Эта политграмота сделалась важнейшим пунктом марксистского катехизиса, аттестатом на зрелость.  Когда в 80-х и 90-х годах начали возникать в различных странах марксистские партии по образцу германской социал-демократической, они получали помазание в Берлине не раньше, чем давали доказательства своей русофобии.  Прошли через это и русские марксисты.  Уже народовольцы считали нужным, в целях снискания популярности и симпатий на Западе, “знакомить Европу со всем пагубным значением русского абсолютизма для самой европейской цивилизации”.  Лицам, проживавшим за границей, предписывалось выступать в этом духе на митингах, общественных собраниях, читать лекции о России и т.п.  А потом, в программах наших крупнейших партий, эс-деков и эс-эров, появился пункт о необходимости свержения самодержавия в интересах международной революции.  Ни Габсбурги, ни Гогенцоллерны не удостоились столь лестной оценки; их подданные-социалисты собирались свергать своих государей для блага Австрии и Германии.  Только подданные Романовых приносили царей на алтарь, прежде всего, мировой революции.  Без укоренившегося влияния Маркса и немецких марксистов трудно объяснить включение этого пункта в программные документы.

После сказанного нет надобности объяснять вполне утилитарный характер любви Маркса к Польше.  Разрабатывал ли Энгельс план похода революционных армий на Россию, он прежде всего взвешивал роль Польши как союзника; говорил ли Маркс о каком-нибудь из польских восстаний, он неизменно рассматривал его с точки зрения ущерба для России.  Потому-то Марксу и безразлично было, кто двигает это национальное возрождение - социал-демократы или аристократы-помещики.  Он всех брал под плащ революции.  Самая скорбь его и Энгельса по поводу неудачи польского восстания 1863 года выглядит скорбью расчетливых людей.  “Пройдет много времени, прежде чем Польша снова сможет подняться, даже при посторонней помощи, а между тем, Польша нам совершенно необходима”.

"Необходима”.  В этом весь цинизм в отношении их к Польше.  А что оно было беспредельно циничным, можно видеть из одного письма Маркса: “Один французский историк сказал: “il y a des peuples nécessaires” – есть необходимые народы.  К числу таких необходимых народов относится в XIX столетии, безусловно, народ польский”.  Зачисление его в ряд исторических и революционных произошло, следовательно, не в силу его природных качеств, а по соображениям чисто служебным.  “Ни для кого иного национальное существование Польши не необходимо более, чем именно для нас, немцев”.

В 1864 году в предварительном комитете по созыву конгресса будущего Интернационала Марксу удалось, наряду с вопросами общего характера (о труде, о капитале, о рабочем дне, о женском труде), включить в план работ конгресса совершенно частный вопрос о “необходимости уничтожить влияние русского деспотизма в Европе посредством приложения права народов располагать самими собою и посредством восстановления Польши на началах демократических и социальных”.  На конгрессе произошла по этому поводу дискуссия.  Протокол гласит:
"Делегация французская высказывает мнение, что по этому вопросу не должно быть никакого голосования и что конгресс ограничится заявлением о том, что он противник всякого деспотизма во всякой стране и что он не входит в разбор столь сложных вопросов, как национальные.  Нужно желать и требовать свободы в России как и в Польше и отвергнуть старую политику, которая противополагает народы одни другим.  Мнение большинства конгресса склонялось явственно к предложению французов.  Тогда попросил слово г. Беккер.  Он выразил сожаление, что конгресс не решает ничего по этому вопросу.  Русская Империя служит постоянно угрозой против цивилизованных обществ Европы; Польша служила бы для нее преградой...  Он прибавляет, что польский вопрос есть вопрос европейский, но который интересует Германию специально, так что его можно назвать в известном отношении немецким вопросом”.

Казалось бы, какие более откровенные свидетельства макиавеллистического отношения к полякам могут быть? Но они есть.  Энгельс подарил нас еще одним документом такой красочности, что мимо него пройти никак невозможно.  Известно, какие гимны пелись Польше в 1848 году, как бредили польским восстанием в “Новой Рейнской газете”.  Ждали “чуда на Висле”.  Но по прошествии одного-двух лет, когда чудо не появилось, гимны кончились, поляков перестали носить на руках.  В 1851 году (31 мая) Энгельс пишет длинное письмо Марксу по польскому вопросу и тут обнажает с полным бесстыдством моральную подкладку своей “революционной мысли”.

Он сообщает, что чем больше он размышляет об истории, тем яснее ему становится, что поляки – разложившаяся нация (nation fondue).  “Ими приходится пользоваться лишь как средством, и лишь до тех пор, пока сама Россия не переживет аграрной революции.  С этого момента Польша теряет всякое право на существование”.  Выходит, что как только в самой России найдена будет разрушительная сила – гордого лебедя революции можно будет загнать в общеславянский курятник.  Поражает в этом письме чисто национальное презрение, возникшее не под влиянием минуты, а выношенное, отстоявшееся.  “Никогда поляки не делали в истории ничего иного, кроме как играли в храбрую и задорную глупость”.  “Бессмертна у поляков наклонность к распрям без всякого повода”.  И, наконец, “нельзя найти ни одного момента, когда бы Польша, хотя бы против России, с успехом явилась представительницей прогресса или вообще сделала бы что-либо, имеющее историческое значение.  В противоположность ей Россия, действительно, олицетворяет прогресс по отношению к Востоку”.  Энгельс находит в России гораздо больше образовательных и индустриальных элементов, чем в “рыцарственно-бездельнической Польше”.  “Никогда Польша не умела ассимилировать в национальном смысле чужеродные элементы.  Немцы в польских городах есть и остаются немцами.  А как умеет Россия русифицировать немцев и евреев, тому свидетельство – каждый русский немец уже во втором поколении”.  Он отмечает лоскутный характер бывшего польского государства.  “Четверть Польши говорит по-литовски, четверть по-русински, небольшая часть на полурусском диалекте, что же касается собственно польской части, то она на добрую треть германизирована”.  Энгельс благодарит судьбу, что в “Новой Рейнской газете” они с Марксом не взяли на себя в отношении поляков никаких обязательств, “кроме неизбежного восстановления Польши с соответствующими границами”.  Но тут же добавляет: “лишь под условием аграрной революции в ней.  А я уверен, что такая революция скорее вполне осуществится в России, чем в Польше”.

Нет сомнения, что меньше чем за три года Маркс и Энгельс утратили надежду на антирусское восстание поляков и потеряли к ним всякий интерес.  Это не значит, что отказались “посылать их в огонь”, то есть подбивать на дальнейшие бунты против России, но радикального средства в этих бунтах уже не видели.  Энгельс убежден, что “при ближайшей общей завирухе вся польская инссурекция ограничится познанцами и галицийской шляхтой плюс немногие выходцы из Царства Польского, и что все претензии этих рыцарей, если они не будут поддержаны французами, итальянцами, скандинавами и т.п. и не будут усилены чехословенским мятежом, – потерпят крушение от ничтожества собственных усилий.  Нация, которая в лучшем случае может выставить два-три десятка тысяч человек, не имеет права голоса наравне с другими.  А много больше этого Польша, конечно, не выставит”.

Маркс, хотя и не в столь ярких выражениях, соглашался с Энгельсом.  Он поспешил отказаться от своей прежней готовности восстановления Польши в границах 1772 года, ибо рассудил, что немецкую Польшу, с городами, населенными немцами, не следует отдавать народу, который доселе еще не дал доказательства своей способности выбраться из полуфеодального быта, основанного на несвободе сельского населения”.  Он и от Лассаля получил заверение в полном согласии с такой точкой зрения: “прусскую Польшу следует рассматривать как германизированную и относиться к ней соответственно”.

В случае войны с Россией, Маркс готов компенсировать полякам потерю Познани щедрым присоединением земель на Востоке, обещает им Митаву, Ригу и надеется на их согласие “выслушать разумное слово по отношению к западной границе”, после чего они поймут важность для них Риги и Митавы в сравнении с Данцигом и Эльбингом.  Самые восстания польские мыслимы только против России.  “У меня был один польский эмиссар, – пишет он Энгельсу в 1861 году: – вторичного визита он мне не сделал, так как ему, конечно, не по вкусу пришлась та неприкрашенная правда, которую я преподнес относительно плохих шансов всякого революционного заговора в настоящий момент на прусской территории”.

Прекрасное резюме этому комплексу настроений дал Энгельс в цитированном выше письме, сделав набросок марксистской тактики в польском вопросе.  “На Западе отбирать у поляков все, что можно, оккупировать немецкими силами их крепости под предлогом защиты, в особенности Познань, оставить им занятие хозяйством, посылать их в огонь, слопать (ausfressen) их земли, кормя их видами на Ригу и Одессу, а в случае, если можно будет вовлечь в движение русских, – соединиться с этими последними и заставить поляков примириться с этим”.  Под “русскими” разумеется, в данном случае, не царская, а революционная Россия.

*   *   *

Итак, поляки лишь “сгоряча” и по тактическим соображениям причислены были к “историческим” народам.  Под конец жизни, интерес Маркса к полякам пропал, уступив место восторгу перед народовольцами-террористами.
Именно перед народовольцами, а не перед чернопередельцами, из которых вышли потом последователи Маркса в России.  Их он не жаловал за то, что “эти господа стоят против всякой революционно-политической деятельности”, тогда как он приветствовал и всячески ласкал террористов.  Вот что рассказывает Эдуард Бернштейн о приеме, оказанном Марксом народовольцу Гартману.  Молодой в то время, Бернштейн был уже почитателем Маркса и тоже был им принят довольно ласково.  “Однако же, – говорит он, – при наших беседах всегда сохранялось между нами известное “расстояние”.  Совсем иначе стояло дело между Марксом и Львом Гартманом, явившимся в Лондон летом 1880 года.  Я был просто поражен, видя, как этот великий мыслитель, а также Энгельс, обращаются совсем по-братски, на ты, с молодым человеком, который производил на меня впечатление умственной посредственности и бесцветности”.  “По-видимому, – заключает Бернштейн, – их дружеское расположение к нему вызывалось исключительно его участием в террористическом предприятии”.

Известно, что Маркс презрительно отзывался о возможности революции в России.  В ней “может быть только тот или иной бунт, причем достанется немецким платьям, а революции никакой и никогда не будет”.  Так говорил он в 1863 году.  Он искренне удивлялся своей популярности в этой стране; нигде его так не чтут и не издают, как в России, которую он усердно оплевывал, революционных деятелей которой глубоко презирал и чуть не поголовно считал царскими агентами.  И вот этот человек в конце 1881 года провозглашает: “Россия представляет собой передовой отряд революционного движения в Европе”.  Совершенно очевидно – не рост промышленности, не рост пролетариата, не “идейная зрелость”, которых еще не было, даже не крестьянские волнения подвигли его на такое заявление, а убийство Александра II, шумная деятельность кучки террористов.  Он приходил в восторг от того, что им удалось превратить нового царя в гатчинского военнопленного революции.

Разумеется, не благо русского народа, даже не судьбы русской революции занимали его, а уничтожение самодержавия, представлявшегося ему тормозом европейской революции.  Не сумели его уничтожить поляки – прочь поляков, да здравствуют Желябовы и Перовские!

Но после всего сказанного о поляках ни минуты неверится в искреннюю “революционную” симпатию его к Желябовым и Перовским.  Он их ценил как роботов революции, но ненавидел как русских.

Рискуя загромоздить изложение иллюстрациями, не могу не привести рассказ Герцена.  В Лондоне, в Сент-Мартинс Холле, 27 февраля 1855 года состоялся митинг в воспоминание о 24 февраля 1848 года, на который приглашен был в качестве оратора и Герцен.  Избран он был также членом международного комитета.  После этого получено было письмо от какого-то немца, протестовавшего против его избрания.  Немец писал, что Герцен известный панславист и требовал завоевания Вены, которую называл славянской столицей.  “Это письмо, – говорит Герцен, – было только авангардным рекогносцированием.  В следующее заседание комитета Маркс объявил, что он считает мой выбор несовместным с целью комитета и предлагал выбор уничтожить.  Джонс заметил, что это не так легко, как он думает; что комитет, избравши лицо, которое вовсе не заявляло желания быть членом, и сообщивши ему официальное избрание, не может изменить решение по желанию одного члена; что пусть Маркс формулирует свои обвинения и он их предложит теперь же на обсуждение комитета.  На это Маркс сказал, что он меня лично не знает, что он не имеет никакого частного обвинения, но находит достаточным, что я русский и притом русский, который во всем, что писал, поддерживает Россию; что, наконец, если комитет не исключит меня, то он, Маркс, со всеми своими будет принужден выйти”.  Большинство высказалось за Герцена, Маркс остался в ничтожном меньшинстве встал и покинул комитет.  Это была одна из многих выходок против русских, предпринятых единственно на том основании, что они русские.  Бакунина, Герцена и многих других революционеров-эмигрантов Маркс считал платными агентами царского правительства.  Народническое движение в России рассматривал как “панславистскую партию, состоящую на службе у царизма”.

Пусть найдутся люди, способные доказать, что выраженная здесь русофобия объясняется революционной психологией, а не расовой ненавистью.

В наши дни, когда “расовая дискриминация” – почти уголовное преступление, любой коммунист, сказавший на эту тему хоть сотую долю того, что сказали авторы “Коммунистического Манифеста”, не мог бы оставаться в партии ни минуты, они же – худым словом не помянуты и пребывают по сей день в роли вождей и учителей.

Одиум всего здесь отмеченного – не в нацистском облике коммунистических апостолов, а во “всемирном молчании”, созданном вокруг этого облика.  Никого почему-то не коробило и не коробит их рассуждение в “Новой Рейнской Газете” о “братстве европейских народов”, которое “достигается не посредством фраз и благочестивых пожеланий, а путем решительных революций и кровавой борьбы; дело идет тут не о братстве всех европейских народов под сенью одного республиканского знамени, но о союзе революционных народов против контрреволюционеров, о союзе, который осуществится не на бумаге, а на поле битвы”.

Не напоминает ли эта бредовая мысль о Священной Социалистической Империи Германской Нации, в которую не внидет ни один народ-унтерменш, знакомый нам образ Третьего Рейха?

За несколько последних десятилетий корабль марксизма подвергся жестокому обстрелу и зияет пробоинами; самые заветные его скрижали ставятся, одна за другой, на одну полку с сочинениями утопистов.  Позорная же шовинистическая страница, о которой идет речь в этой статье, – все еще остается неведомой подавляющему числу последователей и противников Маркса.  Начинают, однако, появляться разоблачительные работы, вроде книги Бертрама Вульфа.  Не далек день, когда последние лоскутья тоги сорваны будут с проповедников зла и великая ложь марксизма обнажена будет в полной мере.