Анна Файн
Третьяковская балдарея
Разбитый автобус еле дотянул до остановки - главного входа в университет. Сегодня на воротах знакомый охранник, старый Ханан. Я отмечаю про себя, какие коричневые у него веки. Ну как же, он при исполнении, ему нельзя. Ханан впустает меня, не проверив сумки. Ему слишком хорошо знакомо ее содержимое: ключи, кошелек и удостоверение личности. А во внутреннем кармане, среди дамских мелочей, маленькая пластмассовая коробочка с тремя таблетками – моя суточная доза.
Я шагаю к институту, стараясь дышать ртом, чтобы не нюхать испарения гниющего мусора. После того, как две арабки-уборщицы попытались взорвать здание Сената, некому вывозить грязь с территории университета. Наш институт был основан американцами на американские деньги, и работают здесь в основном американцы. Они сочиняют новые учебные программы, а я перевожу плоды их творческих усилий на русский язык. Нчальница Джудит поднимается навстречу из-за компьютера. Над ее столом лозунг: «Мы не можем изменить действительность, только себя». «Тами не придет, - говорит Джудит, - тебе придется самой написать письмо миссис Горовиц». «А что с Тами?» «Взорвалась в автобусе по пути на работу, - будничным голосом сообщает она.
Секретарша Тами, Томочка, маленькая, худая йеменка с острыми бедрами и впалым животом. Она так мечтала поправиться, верила, что похорошеет, заведет себе парня и выйдет замуж. Я торопливо расстегиваю сумку и достаю таблетку – первую за сегодняшний день. Сладковатое тепло разливается в груди, поднимается к голове. Тами забыта. Я сажусь к компьютеру. «Дорогая миссис Горовиц, - пишу я, - как Вам хорошо известно, мы выполнили наши обязательства, оговоренные в соглашении. Мы создали учебную программу «Прогулки по Святой Земле в трехмерном пространстве». О нет, мы не предлагаем гулять по нынешнему Израилю, до неузнаваемости искореженному каскадными терактами. Наши клиенты получат уникальную возможонсть вернуться в 1988 год. Они увидят, какой была страна до рокового дня, когда рейсовый автобус, полный пассажиров, отправился в последний путь по Иудейским горам...» Все спонсоры давно оставили нас, и только миссис Горовиц, ортодоксальная еврейка из Чикаго, все еще подкидывает деньги, да и то крайне нерегулярно.
За окном, где-то в районе студенческих общежитий, гремит взрыв. Не будь таблетки, этот звук остановил бы мне сердце. Но под релаксаном я лишь отмечаю его краем сознания. Он неясен, как голос почки, лопнувшей от переизбытка весенних соков. Письмо готово. Скоро должен подойти Джереми, директор института, проверить и подписать его. «Джереми позвонил, - сообщает Джудит, - он задерживается. На дорогах сплошные пробки из-за утренних терактов.» Что же, я его подожду, а пока зайду в сайт наших конкурентов. Это одна из моих служебных обязанностей – проверять, что там у них новенького.
Нажимаю на желтый квадратик в левом нижнем углу дисплея, и оказываюсь в Иудейских горах. Нет, это не Иудея, конечно. Настоящая Иудея суше и строже, а это Италия или южный Крым. Впрочем, кто его знает: я давно не бывала в той части страны, с тех пор, как арабы взорвали тоннель на объездной дороге возле Бейт-Лехема. Гремит второй взрыв. На этот раз становптся темно, и вырубается компьютер. «У-упс! – кричит Джудит. Когда моя начальница под релаксаном, ее вокабуляр сжимается, удерживая всего два слова: «упс» для выражения гнева и отчаяния, и «уау» - для радости и восторга. Делать нечего. Пойду поем, я сегодня еще не завтракала, а скоро обед.
В дешевой народной обжорке напротив универа сидит Сашка Гитерман. Я издали вижу его большую сине-белую кипу. Когда-то она держалась на металлической заколке, похожей на канцелярскую скрепку. Но сашкины волосы поредели, кипа скользит по лысине и время от времени падает в тарелку. Я беру себе порцию шуармы. Гриль успел остыть, но мясо все еще теплое. «Маша, иди сюда, - зовет он. Сашка – мой бывший одноклассник. Его считали вундеркиндом в детском саду, школу он окончил с золотой медалью, попал на международную олимпиаду, и был без экзаменов зачислен на биофак МГУ. Он оказался там единственным евреем. Он иьсейчас чуть не единственный сотрудник своей лаборатории. Одних уволили из-за недостатка бюджетных средств, другие уехали в Америку. Сашкины опыты национального значения финансирует правительство. «Что поделываешь, Сашенька? – спрашиваю я. «Если хочешь, расскажу, - улыбается он, - только сначала совершу небольшой экскурс в историю, ты же ничего не помнишь.» «Ну давай, совершай. Все равно электричество не скоро врубят».
- До тысяча девятьсот восемдесят восьмого года израильтяне гибли на полях военных сражкений, - начал Сашка, - но мирное население почти не страдало. Так продолжалось до того рокового дня, когда рейсовый автобус, полный пассажиров, отправился в последний путь по Иудейским горам. Слева – встречный поток машин, справа – глубокая пропасть. И тогда террорист-самоубийца бросился на шофера. Автобус потерял управление, перевернулся и упал с обрыва. Это было началом первой интифады. В ход шли камни, бутылки с горючей смесью, ножи и самострелы. Во время второй интифады они обзавелись огнестрельным оружием и подготовили новых террористов-смертников. При третьей интифаде палестинская автономия купила минометы, ракеты «Касем», а самоубийцы встали в очередь, чтобы покончить с собой на территории Израиля. Ни мирные переговоры, ни военное возмездие не привели к желаемому результату. Ведь ни одну войну против террора нам не дали закончить. Христианский мир всегда был готов принести нас в жертву. Евреи для них - коллективный Иисус, рожденный лишь для того, чтобы умереть ради чужого спасения. И тогда один умник подсчитал, что если число смертников будет возрастать, как сейчас, в геометрической прогрессии, то к 2050 году все население автономии покончит с собой, и тогда наступит мир. Надо только набраться терпения и подождать. Набраться терпения, но как? И вот на арену вышел Его Величество релаксан ультима плюс – лучший в мире безопасный транквилизатор. Передозировка вызывает рвоту и очищение организма, поэтому от релаксана невозможно умереть. Ну, о побочном эффекте ты знаешь. Покраснение век, потеря памяти, утрата страха смерти.
- Сашенька, насчет потери памяти ты что-то сочиняешь. Я вот, например, все помню.
-Нет, дорогая, не сочиняю. Я лично знаком с Гительманом из института Вейцмана. С тем самым, разработчиком релаксана. Да вот, если не веришь, я сейчас устрою тебе небольшой экзамен. Как меня зовут?
-Александр Гитерман, - ответила я после паузы.
- Бекерман. Александр Бекерман. А Гитерман – это твой директор Джереми. Еще вопрос: как называется город, где прошло наше детство?
- Смоква, - не задумываясь, выпаливаю я, и Сашка хохочет. Он бьет себя ладонями по коленям, трясет головой. Кипа сползает с лысины и падает в терелку с шуармой. Он вынимает ее, неторопливо счищает налипшее мясо и снова водружает на голову.
- Ну, а теперь вопрос на засыпку, - торжественно объявляет он, - сколько тебе лет?
Вот этого я не помню. Думаю, подсчитываю, затем достаю из сумочки зеркальце. Морщинистое лицо с покрасневшими веками смотрит на меня.
- Самое интересное, что эти замечательные свойства – повреждение памяти и
утрата страха смерти – передаются по наследству. В прежних поколениях еврейские дети зазубривали Тору и Мишну наизусть. Теперь им это уже не под силу.
Итак, нам было велено терпеть, - продолжает он, - но как долго можно выносить такое? – Сашка махнул рукой в сторону полуразрушенного кампуса.- Я добровольно отказался от релаксана еще десять лет назад, и мое терпение давно иссякло. Единственный способ покончить с ними – бороться с автономией ее же оружием. Нам нужны смертники, много смертников. Проблема заключается в том, что ни одна еврейская мать, даже задолбанная релаксаном, не разрешит своему ребенку покончить с собой.
Он продолжает говорить, а я улетаю. Я часто так улетаю в последнее время. Вижу осколки стекла, развороченные глыбы бетона, горящую проводку, и бульдозер, разравнивающий место, где стоял мой дом. Чуть поодаль – полицейская машина, а в ней – две девушки в синей форме. «Девочки, вы не видели здесь ребенка?» Они не обращают на меня никакого внимания. Наконец одна поворачивается, смотрит непонимающими глазами в красных веках. «Какой ребенок?» «Здесь был мальчик, играл возле дома. Маленький такой, в джинсовой курточке». «Вера! – кричит солдатка проходящей мимо офицерше, - ты мальчика не видела?» «Какого мальчика?» Объясняю и ей, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. «Кажется, его увел мужчина в красной рубашке, - тянет красноглазая Вера. «Какой мужчина? Куда увел?» «Кажется, мальчик остался жив. Вроде бы, мы «скорую» ему вызывали. И тот мужчина взялся его сопровождать в больницу» «В какую больницу?!»
Ломая застежку сумки, я достаю вторую таблетку. Сладкое тепло заполняет грудь, локти сами собой приподнимаются над поверхностью стола. Кажется, я сейчас взлечу. Мучительное видение уходит. Тяжелые, тягучие ириски розовых облаков плывут по небу.
- Мы будем создавать клоны, - говорит Сашка, - у них матка арабской женщины, а у нас – высокие технологии. Мои разработки позволяют за два года построить биофабрику по безматочному выращиванию солдат, лишенных памяти и страха смерти. Клонирование людей запрещено международными законами, но кому какое дело до Израиля? Все давно махнули на нас рукой. Наши клоны пойдут на автономию, и тогда ей конец. – отсвет далекого пожара зажигает стекла его очков.
В обжорку входит человек в куфие с большой сумкой в руках. Это террорист, сейчас он будет нас взрывать. Надо бы уйти, но так не хочется, так не хочется... Здесь темно, тепло, покойно. Тихо и сытно, и восточная музыка убаюкивает, укачивает... «Бежим, - шепчет Сашка, хватает меня за руку и силой выволакивает из забегаловки. Мы несемся через дорогу, точнее, это он бежит, а я тащусь, я плыву за ним, как огромное тяжелое облако. Через пять минут раздается взрыв. На втором этаже, прямо над кафе, - стоматологическая клиника. Передняя стена падает, видно, как доктор Бекерман замирает с пинцетом и ватой в руках. Комья известки падают на белый халат, на густые седые брови. Пациентка вжимается в кресло, у нее полный рот штукатурки и глаза, припорошенные белой пылью.
- Сашка, - лепечу я , когда мы добираемся до проходной, - зачем ты мне рассказал? Ведь это государственная тайна.
- После третьей таблетки ты ее забудешь, - визгливо хохочет Сашка, - ну, прощай, кажется, вернули свет.
Я снова на рабочем месте. В нашем американском институте все сотрудники – американцы, и даже сам директор - американец. Горит свет, работают компьютеры. Значит, включился аварийный генератор электричества. Ректор, професор Бекерман, купил его недавно на последние деньги. - У-у-упс, - стонет Джоди. Значит, Бекерман еще не вернулся, и я могу залезть в сайты наших конкурентов. А там, за моей спиной, гибнут люди. Доктор Бекерман и его поциентка, наверное, упали вместе с креслом. Я достаю еще одну таблетку. Третья тяжело пошла. Кпслятиной свело рот, защипало под языком. Надо бы запить, но кампус вторую неделю без воды.
Сайт конкурентов – это я с удовольствием. Только сначала запишу все, что рассказал мне Бекерман. Про его друга Бекермана из института Бекермана. Про детей, не знающих Тору с Мишной. Почему смешной? Про этих смешных детей. Про циклонов, идущих на Лепестину. А лепестинцы падают, падают и падают. Когда облетит последний, ты умрешь. Нет, я не умру, я нарисую его на стекле, на дисплее нарисую и не умру никогда. А вот и сайт этих гаденышей. Они конкурируют с нами уже две тысячи лет, но мы все еще держимся. Мой любимый сайт «Приход Мессии в трехмерном пространстве». Нажимаю на желтый кавардатик слева внизу, и вот я в Иудее. Нет, это не Иудея, настоящая Иудея суше и старше. Но здесь тоже неплохо. И знакомо до тошноты. Московницы тянут к журчью ветки, полные спелых фиговин. Я уже видела эту картину в гиляровской третьякее. Нет, в третьяковской балдарее. Опять не так. Мой друг Релаксандр прав – я действительно все забываю после третейской таблетовки. В гулярее! В третюковской гулярее.
Все уже в сборе. Молоденький Бар-Раббан, совсем еще отросток, моет в речении журчья белые ноги. Раб Бар-Рабас сидит на земле, обратив к небу слезящиеся глаза в набрякших красных веках. Страшна его улыбка, обнажившая гнилое мясо кровоточащих десен. Старый Иоанн Блюститель тоже здесь, в козьей шкуре, с посохом и пустолетом. О, если бы все так же бдели, как он! Иоанн указывает куда-то в сторону высокой горы, и вдруг я тоже замечаю: он сходит оттуда, приближается к нам из-за выросли плащаницы. На нем красный хитон, синяя клещевина и кожаные дансалии. Полы клещевины плещутся на ветру. «Моиссея, Моиссея пришел! – кричу я. Барабан и Барабас вторят мне: «Моиссея пришел!» Он подходит ближе. Кого он там прячет за спиной? О, да это же мальчик, маленький мальчик в джинсовой курточке! Я распахиваю толпу и пробираюсь к ним.
- Это не он,- говорит человек в красном хутоне, - но мы склонили его. Этот не знает страха смерти и ничего не помнит. – Мальчик смотрит на меня, не моргая. В это время на горе, там, откуда только что сошел Моиссея, показывается рейсовый автобус, полный пассажиров.
- Мальчик готов, - говорит Моиссея, - Если ты отпустишь его, автобус не упадет. Тогда не будет никакой интифады. Первой интифады не будет, второй антипады не будет, и третьяковской автопады не будет тоже. Решайся, Мария.
Я сажусь на корточки, зарываюсь носом в солнечные, травяные детские волосы и прижимаю ребенка к себе.
Нисан, 5762